Второе народное ополчение. Окончание Смуты. Как минин и пожарский создали второе народное ополчение

Второе народное (нижегородское) ополчение , второе земское ополчение - ополчение, возникшее в сентябре 1611 года в Нижнем Новгороде для борьбы с польскими интервентами. Продолжало активно формироваться во время пути из Нижнего Новгорода в Москву, в основном в Ярославле в апреле - июле 1612 года. Состояло из отрядов горожан, крестьян центральных и северных районов России, нерусских народностей Поволжья. Руководители - Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский. В августе 1612 года с частью сил, оставшихся под Москвой от Первого ополчения, разбило польскую армию под Москвой, а в октябре 1612 года - полностью освободило столицу.

Предпосылки создания второго ополчения

Инициатива организации Второго народного ополчения исходила от ремесленно-торговых людей Нижнего Новгорода, важного хозяйственного и административного центра на Средней Волге. В Нижегородском уезде проживало в то время около 150 тыс. человек мужского пола, имелось до 30 тысяч дворов в 600 селениях. В самом Нижнем имелось порядка 3,5 тысяч жителей мужского пола, из них около 2,0÷2,5 тысяч посадских людей.

Бедственная ситуация в Нижегородском крае

Нижний Новгород по своему стратегическому положению, экономическому и политическому значению был одним из ключевых пунктов восточных и юго-восточных районов России. В условиях же ослабления центральной власти, хозяйничанья интервентов этот город стал инициатором всенародного патриотического движения, охватившего Верхнее и Среднее Поволжье и соседние области страны. Следует отметить, что нижегородцы включились в освободительную борьбу ещё за несколько лет до образования второго ополчения.

После убийства в мае 1606 года Лжедмитрия I и воцарения Василия Шуйского по России пошли гулять новые слухи о скором пришествии второго самозванца, якобы спасшегося Лжедмитрия I. В конце 1606 года в Нижегородском уезде и смежных с ним уездах появились крупные шайки, которые занимались грабежами и бесчинствами: жгли селения, деревни, грабили жителей и насильно угоняли их в свои таборы. Эта так называемая «вольница» зимой 1607 года заняла Алатырь, утопив в реке Суре алатырского воеводу Сабурова, и Арзамас, устроив в нём свою базу.

Узнав о бедственном положении в Нижегородском крае, царь Василий Шуйский направил для освобождения Арзамаса и других городов, занятых мятежниками, своих воевод с войсками. Один из них, князь И. М. Воротынский, разбил отряды мятежников около Арзамаса, взял город и очистил прилегающие к Арзамасу районы от скопищ вольницы.

С приходом на русскую землю Лжедмитрия II поутихшая вольница опять активизировалась, тем более что на сторону нового самозванца перешла часть бояр московского и уездного дворянства и детей боярских. Взбунтовались мордва, чуваши и черемисы. Многие города тоже перешли на сторону самозванца и пытались склонить к этому и Нижний Новгород. Но Нижний твёрдо стоял на стороне царя Шуйского и своей присяге ему не изменил. Более того, когда в конце 1608 года жители города Балахны, изменив присяге царю Шуйскому, напали на Нижний Новгород (2 декабря), воевода А. С. Алябьев по приговору нижегородцев ударил по балахонцам, отогнал их от города и 3 декабря после ожесточённого боя занял Балахну. Руководители мятежников Тимофей Таскаев, Кухтин, Суровцев, Редриков, Лука Синий, Семён Долгий, Иван Гриденьков и изменник, балахнинский воевода Голенищев, были захвачены в плен и повешены. Алябьев, чуть успев вернуться в Нижний, снова вступил в борьбу с новым отрядом мятежников, напавшим на город 5 декабря. Разбив и этот отряд, он затем овладел гнездом мятежников Ворсмой, сжёг её (см. Сражение под Ворсмой) и снова поразил мятежников у Павловского острога, захватив много пленных.

В начале января 1609 года на Нижний напали войска Лжедмитрия II под начальством воевод князя С. Ю. Вяземского и Тимофея Лазарева. Вяземский послал нижегородцам письмо, в котором писал, что если город не сдаётся, то все горожане будут истреблены, а город сожжён дотла. Нижегородцы ответа не дали, а решились сделать вылазку, несмотря на то, что у Вяземского войск было больше. Благодаря внезапности нападения войска Вяземского и Лазарева были разбиты, а сами они были взяты в плен и приговорены к повешению. Затем Алябьев освободил от мятежников Муром, где остался в качестве царского воеводы, и Владимир. Успехи Алябьева имели важные последствия, так как вселили в людей веру в успешную борьбу против Самозванца и иноземных захватчиков. Ряд городов, уездов и волостей отрешились от Самозванца и стали объединяться в борьбе за освобождение России.

Развал Первого ополчения

Подъём национально-освободительного движения в 1611 году вылился в создание первого народного ополчения, его действия и мартовское восстание москвичей, возглавленное зарайским воеводой князем Дмитрием Михайловичем Пожарским. Неудача первого ополчения не ослабила этот подъём, а наоборот, усилила его. Многие из первых ополченцев уже имели опыт борьбы с интервентами. Имели этот опыт и жители городов, уездов и волостей, не покорившихся самозванцам и интервентам. И неслучайно, в связи с вышесказанным, что оплотом дальнейшей национально-освободительной борьбы русского народа за свою независимость и форпостом создания второго народного ополчения становится именно Нижний Новгород.

Летом 1611 года в стране царила неразбериха. В Москве всеми делами вершили поляки, а бояре - правители из «Семибоярщины», рассылали в города, уезды и волости грамоты с призывами о присяге польскому королевичу Владиславу. Патриарх Гермоген, будучи в заключении, выступал за объединение освободительных сил страны, наказывая не подчиняться распоряжениям военачальников подмосковных казацких полков князя Д. Т. Трубецкого и атамана И. М. Заруцкого. Архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий, наоборот, призывал всех объединяться вокруг Трубецкого и Заруцкого. Вот в это время в Нижнем Новгороде и возник новый подъём патриотического движения, имевшего уже свою традицию и снова нашедшего опору в посадских и служилых людях и местном крестьянстве. Мощным импульсом этому народному движению послужила грамота патриарха Гермогена, полученная нижегородцами 25 августа 1611 года. Неустрашимый старец из темницы Чудова монастыря взывал к нижегородцам постоять за святое дело по освобождению Руси от иноземных захватчиков.

Роль Кузьмы Минина в организации второго ополчения

Выдающуюся роль в организации этого движения сыграл нижегородский земский староста Кузьма Минин, избранный на эту должность в начале сентября 1611 года. По мнению историков, свои знаменитые призывы к освободительной борьбе Минин начал сначала среди посадских людей, которые горячо его поддержали. Затем его поддержал городской совет Нижнего Новгорода, воеводы, духовенство и служилые люди. По решению городского совета назначили общую сходку нижегородцев. Жители города по колокольному звону собрались в Кремле, в Спасо-Преображенском соборе. Сначала состоялась служба, после которой протопоп Савва выступил с проповедью, а затем к народу обратился Минин с призывом встать на освобождение Российского государства от иноземных врагов. Не ограничиваясь добровольными взносами, нижегородцы приняли «приговор» всего города о том, чтобы все жители города и уезда «на строение ратных людей» давали в обязательном порядке часть своего имущества. Минину было поручено руководить сбором средств и распределением их среди ратников будущего ополчения.

Военачальник второго ополчения князь Пожарский

«Выборный человек» Кузьма Минин в своём призыве поставил вопрос и о выборе военачальника будущего ополчения. На очередном сходе нижегородцы постановили просить возглавить народное ополчение князя Пожарского, родовое имение которого находилось в Нижегородском уезде в 60 км от Нижнего Новгорода к западу, где он долечивал свои раны после тяжёлого ранения 20 марта 1611 года в Москве. Князь по всем своим качествам подходил для роли военачальника ополчения. Он был знатного рода - Рюриковичем в двадцатом колене. В 1608 году, будучи полковым воеводой, разбил близ Коломны скопища тушинского самозванца; в 1609 году разгромил шайки атамана Салькова; в 1610 году, во время недовольства рязанского воеводы Прокопия Ляпунова царём Шуйским, удержал в верности царю город Зарайск; в марте 1611 года доблестно бился с врагами Отечества в Москве и был тяжело ранен. Импонировали нижегородцам и такие черты князя, как честность, бескорыстность, справедливость в вынесении решений, решительность, взвешенность и обдуманность своих поступков. Нижегородцы ездили к нему «многажды, чтобы мне ехати в Нижний для земского совета»-, как говорил сам князь. Согласно тогдашнему этикету, Пожарский долго отказывался от предложения нижегородцев. И только когда к нему приехала делегация из Нижнего Новгорода во главе с архимандритом Вознесенско-Печёрского монастыря Феодосием, то Пожарский согласился возглавить ополчение, но с одним условием, чтобы всеми хозяйственными делами в ополчении заведовал Минин, которому по «приговору» нижегородцев было присвоено звание «выборного человека всею землею».

Начало организации второго ополчения

Пожарский прибыл в Нижний Новгород 28 октября 1611 года и сразу же вместе с Мининым начал организацию ополчения. В нижегородском гарнизоне всех воинов было порядка 750 человек. Тогда пригласили из Арзамаса служилых людей из смолян, которые были изгнаны из Смоленска после занятия его поляками. В аналогичном положении оказались вязьмичи и дорогобужцы, которые тоже влились в состав ополчения. Ополчение сразу выросло до трёх тысяч человек. Все ополченцы получили хорошее содержание: служилым людям первой статьи назначили денежный оклад - 50 рублей в год, второй статьи - 45 рублей, третьей - 40 рублей, меньше же 30 рублей в год оклада не было. Наличие у ополченцев постоянного денежного довольствия привлекло в ополчение новых служилых людей со всех окрестных областей. Пришли коломенцы, рязанцы, казаки и стрельцы из украинных городов и др.

Хорошая организация, особенно сбор и распределение средств, заведение собственной канцелярии, налаживание связей со многими городами и районами, вовлечение их в дела ополчения - всё это привело к тому, что в отличие от Первого ополчения во Втором с самого начала утвердилось единство целей и действий. Пожарский и Минин продолжали собирать казну и ратников, обращаться за помощью в разные города, посылали им грамоты с воззваниями: «…быти нам всем, православным христианам, в любви и в соединении и прежнего межусобства не счинати, и Московское государство от врагов наших… очищати неослабно до смерти своей, и грабежей и налогу православному христианству отнюдь не чинити, и своим произволом на Московское государство государя без совету всей земли не обирати» (грамота из Нижнего Новгорода в Вологду и Соль Вычегодскую в начале декабря 1611 года). Власти Второго ополчения фактически начали осуществлять функции правительства, противостоявшего московской «семибоярщине» и независимым от властей подмосковных «таборов», руководимых Д. Т. Трубецким и И. И. Заруцким. Первоначально ополченское правительство сформировалось в течение зимы 1611-1612 г.г. как «Совет всея земли». В него вошли руководители ополчения, члены городского совета Нижнего Новгорода, представители других городов. Окончательно оно оформилось при нахождении второго ополчения в Ярославле и после «очищения» Москвы от поляков.

Правительству Второго ополчения пришлось действовать в сложной обстановке. На него с опасением смотрели не только интервенты и их приспешники, но и московская «семибоярщина» и руководители казацкой вольницы, Заруцкий и Трубецкой. Все они чинили Пожарскому и Минину различные препятствия. Но те, несмотря ни на что, своей организованной работой укрепляли своё положение. Опираясь на все слои общества, особенно на уездное дворянство и посадских людей, они наводили порядок в городах и уездах севера и северо-востока, получая взамен новых ополченцев и казну. Своевременно посланные им отряды князей Д. П. Лопаты-Пожарского и Р. П. Пожарского заняли Ярославль и Суздаль, не допустив туда отряды братьев Просовецких.

Поход второго ополчения

Второе ополчение выступило на Москву из Нижнего Новгорода в конце февраля - начале марта 1612 года через Балахну, Тимонькино, Сицкое, Юрьевец, Решму, Кинешму, Кострому, Ярославль. В Балахне и Юрьевце ополченцев встретили с большой честью. Они получили пополнение и большую денежную казну. В Решме Пожарский узнал о присяге Пскова и казацких вождей Трубецкого и Заруцкого новому самозванцу, беглому монаху Исидору. Костромской воевода И. П. Шереметев не хотел пустить ополчение в город. Сместив Шереметева и назначив в Костроме нового воеводу, ополченцы в первых числах апреля 1612 года вступили в Ярославль. Здесь ополчение простояло четыре месяца, до конца июля 1612 года. В Ярославле окончательно определился и состав правительства - «Совета всея земли». В него вошли и представители знатных княжеских родов - Долгоруких, Куракиных, Бутурлиных, Шереметевых и др. Возглавляли Совет Пожарский и Минин. Поскольку Минин был неграмотным, то вместо него подпись на грамотах ставил Пожарский: «В выборного человека всею землёю в Козмино место Минина князь Дмитрей Пожарской руку приложил». Грамоты подписывались всеми членами «Совета всея земли». А так как в то время неукоснительно соблюдалось «местничество», то подпись Пожарского стояла на десятом месте, а Минина - на пятнадцатом.

В Ярославле ополченское правительство продолжало замирение городов и уездов, освобождение их от польско-литовских отрядов, от казаков Заруцкого, лишая последних материальной и военной помощи из восточных, северо-восточных и северных областей. Одновременно оно предприняло дипломатические шаги по нейтрализации Швеции, захватившей Новгородские земли, путём переговоров о кандидатуре на русский престол Карла-Филиппа, брата шведского короля Густава-Адольфа. В это же время князь Пожарский провёл дипломатические переговоры с Иосифом Грегори, послом германского императора, об оказании императором помощи ополчению в освобождении страны, Тот взамен предложил Пожарскому в русские цари двоюродного брата императора, Максимилиана. Впоследствии этим двум претендентам на российский престол было отказано. «Стояние» в Ярославле и меры, принятые «Советом всея земли», самими Мининым и Пожарским, дали свои результаты. Ко Второму ополчению присоединились большое число понизовых и подмосковных городов с уездами, Поморье и Сибирь. Функционировали правительственные учреждения: при «Совете всея земли» работали приказы Поместный, Разрядный, Посольский. Постепенно устанавливался порядок на всё более значительной территории государства. Постепенно, с помощью отрядов ополченцев, она очищалась от воровских шаек. Ополченское войско уже насчитывало до десяти тысяч ратников, хорошо вооружённых и обученных. Власти ополчения занимались и повседневной административной и судебной работой (назначение воевод, ведение разрядных книг, разбор жалоб, челобитий и пр.). Всё это постепенно стабилизировало обстановку в стране, приводило к оживлению хозяйственной деятельности.

В начале месяца ополченцы получили известие о продвижении к Москве двенадцатитысячного отряда гетмана Ходкевича с большим обозом. Пожарский и Минин незамедлительно выслали к столице отряды М. С. Дмитриева и Лопаты-Пожарского, которые подошли к Москве соответственно 24 июля и 2 августа. Узнав о приходе ополченцев, Заруцкий со своим казачьим отрядом бежал в Коломну, а затем в Астрахань, так как перед этим он заслал убийц к князю Пожарскому, но покушение не удалось, и замыслы Заруцкого были раскрыты.

Выступление из Ярославля

Второе народное ополчение выступило из Ярославля на Москву 28 июля 1612 года. Первая остановка была в шести-семи верстах от города. Вторая, 29 июля, в 26 верстах от Ярославля на Шепуцком-Яме, откуда ополченское войско пошло дальше на Ростов Великий с князем И. А. Хованским и Козьмой Мининым, а сам Пожарский с небольшим отрядом отправился в суздальский Спасо-Евфимьев монастырь, - «помолиться и родительским гробам поклониться». Догнав войско в Ростове, Пожарский сделал остановку на несколько дней для сбора ратников, прибывших в ополчение из разных городов. 14 августа ополчение прибыло в Троице-Сергиев монастырь, где радостно были встречены духовенством. 18 августа, выслушав молебен, ополчение двинулось из Троице-Сергиева монастыря к Москве, не доходя до которой пяти вёрст, переночевало на реке Яузе. На другой день, 19 августа, князь Д. Т. Трубецкой с казацким полком встретил князя Пожарского у стен Москвы и стал звать его встать станом вместе с ним у Яузских ворот. Пожарский не принял его приглашения, так как опасался вражды со стороны казаков по отношению к ополченцам, и встал со своим ополчением у Арбатских ворот, откуда ожидали нападения гетмана Ходкевича. 20 августа Ходкевич был уже на Поклонной горе. Вместе с ним пришли отряды венгров и малороссийские казаки.

Освобождение Москвы

Однако не вся Москва была освобождена от захватчиков. Оставались ещё польские отряды полковников Струся и Будилы, засевшие в Китай-городе и Кремле. В Кремле укрылись и изменники бояре со своими семьями. Находился в Кремле и мало кому ещё известный в то время будущий российский государь Михаил Романов со своею матерью, инокиней Марфой Ивановной. Зная, что осаждённые поляки терпят страшный голод, Пожарский в конце сентября 1612 года направил им письмо, в котором предлагал польскому рыцарству сдаться. «Ваши головы и жизнь будут сохранены вам, - писал он, - я возьму это на свою душу и упрошу согласия на это всех ратных людей». На что от польских полковников последовал высокомерный и хвастливый ответ с отказом на предложение Пожарского.

22 октября 1612 года Китай-город был взят приступом русскими войсками, но оставались ещё поляки, засевшие в Кремле. Голод там усилился до такой степени, что из Кремля стали выпроваживать боярские семьи и всех гражданских обитателей, а сами поляки дошли до того, что начали есть человечину.

Историк Казимир Валишевский писал о осаждённых воинами Пожарского поляках и литовцах:

Они пользовались для приготовления пищи греческими рукописями, найдя большую и бесценную коллекцию их в архивах Кремля. Вываривая пергамент, они добывали из него растительный клей, обманывающий их мучительный голод.

Когда эти источники иссякли, они выкапывали трупы, потом стали убивать своих пленников, а с усилением горячечного бреда дошли до того, что начали пожирать друг друга; это - факт, не подлежащий ни малейшему сомнению: очевидец Будзило сообщает о последних днях осады невероятно ужасные подробности, которых не мог выдумать… Будзило называет лиц, отмечает числа: лейтенант и гайдук съели каждый по двое из своих сыновей; другой офицер съел свою мать! Сильнейшие пользовались слабыми, а здоровые - больными. Ссорились из-за мертвых, и к порождаемым жестоким безумием раздорам примешивались самые удивительные представления о справедливости. Один солдат жаловался, что люди из другой роты съели его родственника, тогда как по справедливости им должен был питаться он сам с товарищами. Обвиняемые ссылались на права полка на труп однополченца, и полковник не решился прекратить эту распрю, опасаясь, как бы проигравшая тяжбу сторона из мести за приговор не съела судью.

Пожарский предлагал осажденным свободный выход со знаменами и оружием, но без награбленных сокровищ. Они предпочли питаться пленными и друг другом, но с деньгами расставаться не желали. Пожарский с полком встал на Каменном мосту у Троицких ворот Кремля, чтобы встретить боярские семьи и защитить их от казаков. 26 октября поляки сдались и покинули Кремль. Будило и его полк попали в стан Пожарского, и все остались живы. Позднее они были высланы в Нижний Новгород. Струсь с полком попал к Трубецкому, и всех поляков казаки истребили. 27 октября был назначен торжественный вход в Кремль войск князей Пожарского и Трубецкого. Когда войска собрались у Лобного места, архимандрит Троице-Сергиевого монастыря Дионисий совершил торжественный молебен в честь победы ополченцев. После чего под звон колоколов победители в сопровождении народа вступили в Кремль со знамёнами и хоругвями.

Так завершилось очищение Москвы и Московского государства от иноземных захватчиков.

Историография

Нижегородское ополчение традиционно является важным элементом российской историографии. Одним из наиболее основательных исследований является работа П. Г. Любомирова. Единственной работой, подробно описывающей начальный период борьбы нижегородцев (1608-1609), является фундаментальный труд С. Ф. Платонова по истории Смуты.

В художественной литературе

События 1611—1612 года описываются в популярном историческом романе М. Н. Загоскина Юрий Милославский, или Русские в 1612 году.

Память

  • 4 ноября 2005 в Нижнем Новгороде открыт памятник Минину и Пожарскому работы Зураба Церетели — уменьшенная (на 5 см) копия московского памятника. Он установлен под стенами Нижегородского кремля, около церкви Рождества Иоанна Предтечи. По заключению историков и экспертов, в 1611 году Кузьма Минин именно с паперти этой церкви призывал нижегородцев собрать и экипировать народное ополчение на защиту Москвы от поляков. На нижегородском памятнике надпись сохранена, но без указания года.

– Царёво Займище – Клушино – Можайск – Москва (1611) – Волоколамск - Москва (1612) - Московская битва

Второе народное (нижегородское) ополчение , второе земское ополчение - ополчение , возникшее в сентябре 1611 года в Нижнем Новгороде для борьбы с польскими интервентами. Продолжало активно формироваться во время пути из Нижнего Новгорода в Москву , в основном в Ярославле в апреле - июле 1612 года. Состояло из отрядов горожан, крестьян центральных и северных районов России , нерусских народностей Поволжья . Руководители - Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский . В августе 1612 года с частью сил, оставшихся под Москвой от Первого ополчения , разбило польскую армию под Москвой, а в октябре 1612 года - полностью освободило столицу.

Предпосылки создания второго ополчения

Инициатива организации Второго народного ополчения исходила от ремесленно-торговых людей Нижнего Новгорода , важного хозяйственного и административного центра на Средней Волге . В Нижегородском уезде проживало в то время около 150 тыс. человек мужского пола, имелось до 30 тысяч дворов в 600 селениях. В самом Нижнем имелось порядка 3,5 тысяч жителей мужского пола, из них около 2,0÷2,5 тысяч посадских людей .

Бедственная ситуация в Нижегородском крае

Нижний Новгород по своему стратегическому положению, экономическому и политическому значению был одним из ключевых пунктов восточных и юго-восточных районов России. В условиях же ослабления центральной власти, хозяйничанья интервентов этот город стал инициатором всенародного патриотического движения, охватившего Верхнее и Среднее Поволжье и соседние области страны. Следует отметить, что нижегородцы включились в освободительную борьбу ещё за несколько лет до образования второго ополчения.

Они пользовались для приготовления пищи греческими рукописями, найдя большую и бесценную коллекцию их в архивах Кремля. Вываривая пергамент, они добывали из него растительный клей, обманывающий их мучительный голод.

Когда эти источники иссякли, они выкапывали трупы, потом стали убивать своих пленников, а с усилением горячечного бреда дошли до того, что начали пожирать друг друга; это - факт, не подлежащий ни малейшему сомнению: очевидец Будзило сообщает о последних днях осады невероятно ужасные подробности, которых не мог выдумать… Будзило называет лиц, отмечает числа: лейтенант и гайдук съели каждый по двое из своих сыновей; другой офицер съел свою мать! Сильнейшие пользовались слабыми, а здоровые - больными. Ссорились из-за мертвых, и к порождаемым жестоким безумием раздорам примешивались самые удивительные представления о справедливости. Один солдат жаловался, что люди из другой роты съели его родственника, тогда как по справедливости им должен был питаться он сам с товарищами. Обвиняемые ссылались на права полка на труп однополченца, и полковник не решился прекратить эту распрю, опасаясь, как бы проигравшая тяжбу сторона из мести за приговор не съела судью.

Пожарский предлагал осажденным свободный выход со знаменами и оружием, но без награбленных сокровищ. Они предпочли питаться пленными и друг другом, но с деньгами расставаться не желали. Пожарский с полком встал на Каменном мосту у Троицких ворот Кремля, чтобы встретить боярские семьи и защитить их от казаков. 26 октября поляки сдались и покинули Кремль. Будило и его полк попали в стан Пожарского, и все остались живы. Позднее они были высланы в Нижний Новгород. Струсь с полком попал к Трубецкому, и всех поляков казаки истребили. 27 октября был назначен торжественный вход в Кремль войск князей Пожарского и Трубецкого. Когда войска собрались у Лобного места, архимандрит Троице-Сергиевого монастыря Дионисий совершил торжественный молебен в честь победы ополченцев. После чего под звон колоколов победители в сопровождении народа вступили в Кремль со знамёнами и хоругвями.

: В 25 т. / под наблюдением

Версия 81649122 страницы «Второе народное ополчение» не существует.

Напишите отзыв о статье "Второе народное ополчение"

Отрывок, характеризующий Второе народное ополчение

– Не говори вздору… – сказал князь Андрей, улыбаясь и глядя в глаза Пьеру.
– Любит, я знаю, – сердито закричал Пьер.
– Нет, слушай, – сказал князь Андрей, останавливая его за руку. – Ты знаешь ли, в каком я положении? Мне нужно сказать все кому нибудь.
– Ну, ну, говорите, я очень рад, – говорил Пьер, и действительно лицо его изменилось, морщина разгладилась, и он радостно слушал князя Андрея. Князь Андрей казался и был совсем другим, новым человеком. Где была его тоска, его презрение к жизни, его разочарованность? Пьер был единственный человек, перед которым он решался высказаться; но зато он ему высказывал всё, что у него было на душе. То он легко и смело делал планы на продолжительное будущее, говорил о том, как он не может пожертвовать своим счастьем для каприза своего отца, как он заставит отца согласиться на этот брак и полюбить ее или обойдется без его согласия, то он удивлялся, как на что то странное, чуждое, от него независящее, на то чувство, которое владело им.
– Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить, – говорил князь Андрей. – Это совсем не то чувство, которое было у меня прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна – она и там всё счастье надежды, свет; другая половина – всё, где ее нет, там всё уныние и темнота…
– Темнота и мрак, – повторил Пьер, – да, да, я понимаю это.
– Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив. Ты понимаешь меня? Я знаю, что ты рад за меня.
– Да, да, – подтверждал Пьер, умиленными и грустными глазами глядя на своего друга. Чем светлее представлялась ему судьба князя Андрея, тем мрачнее представлялась своя собственная.

Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей уехал к отцу.
Отец с наружным спокойствием, но внутренней злобой принял сообщение сына. Он не мог понять того, чтобы кто нибудь хотел изменять жизнь, вносить в нее что нибудь новое, когда жизнь для него уже кончалась. – «Дали бы только дожить так, как я хочу, а потом бы делали, что хотели», говорил себе старик. С сыном однако он употребил ту дипломацию, которую он употреблял в важных случаях. Приняв спокойный тон, он обсудил всё дело.
Во первых, женитьба была не блестящая в отношении родства, богатства и знатности. Во вторых, князь Андрей был не первой молодости и слаб здоровьем (старик особенно налегал на это), а она была очень молода. В третьих, был сын, которого жалко было отдать девчонке. В четвертых, наконец, – сказал отец, насмешливо глядя на сына, – я тебя прошу, отложи дело на год, съезди за границу, полечись, сыщи, как ты и хочешь, немца, для князя Николая, и потом, ежели уж любовь, страсть, упрямство, что хочешь, так велики, тогда женись.
– И это последнее мое слово, знай, последнее… – кончил князь таким тоном, которым показывал, что ничто не заставит его изменить свое решение.
Князь Андрей ясно видел, что старик надеялся, что чувство его или его будущей невесты не выдержит испытания года, или что он сам, старый князь, умрет к этому времени, и решил исполнить волю отца: сделать предложение и отложить свадьбу на год.
Через три недели после своего последнего вечера у Ростовых, князь Андрей вернулся в Петербург.

На другой день после своего объяснения с матерью, Наташа ждала целый день Болконского, но он не приехал. На другой, на третий день было то же самое. Пьер также не приезжал, и Наташа, не зная того, что князь Андрей уехал к отцу, не могла себе объяснить его отсутствия.
Так прошли три недели. Наташа никуда не хотела выезжать и как тень, праздная и унылая, ходила по комнатам, вечером тайно от всех плакала и не являлась по вечерам к матери. Она беспрестанно краснела и раздражалась. Ей казалось, что все знают о ее разочаровании, смеются и жалеют о ней. При всей силе внутреннего горя, это тщеславное горе усиливало ее несчастие.
Однажды она пришла к графине, хотела что то сказать ей, и вдруг заплакала. Слезы ее были слезы обиженного ребенка, который сам не знает, за что он наказан.
Графиня стала успокоивать Наташу. Наташа, вслушивавшаяся сначала в слова матери, вдруг прервала ее:
– Перестаньте, мама, я и не думаю, и не хочу думать! Так, поездил и перестал, и перестал…
Голос ее задрожал, она чуть не заплакала, но оправилась и спокойно продолжала: – И совсем я не хочу выходить замуж. И я его боюсь; я теперь совсем, совсем, успокоилась…
На другой день после этого разговора Наташа надела то старое платье, которое было ей особенно известно за доставляемую им по утрам веселость, и с утра начала тот свой прежний образ жизни, от которого она отстала после бала. Она, напившись чаю, пошла в залу, которую она особенно любила за сильный резонанс, и начала петь свои солфеджи (упражнения пения). Окончив первый урок, она остановилась на середине залы и повторила одну музыкальную фразу, особенно понравившуюся ей. Она прислушалась радостно к той (как будто неожиданной для нее) прелести, с которой эти звуки переливаясь наполнили всю пустоту залы и медленно замерли, и ей вдруг стало весело. «Что об этом думать много и так хорошо», сказала она себе и стала взад и вперед ходить по зале, ступая не простыми шагами по звонкому паркету, но на всяком шагу переступая с каблучка (на ней были новые, любимые башмаки) на носок, и так же радостно, как и к звукам своего голоса прислушиваясь к этому мерному топоту каблучка и поскрипыванью носка. Проходя мимо зеркала, она заглянула в него. – «Вот она я!» как будто говорило выражение ее лица при виде себя. – «Ну, и хорошо. И никого мне не нужно».
Лакей хотел войти, чтобы убрать что то в зале, но она не пустила его, опять затворив за ним дверь, и продолжала свою прогулку. Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. – «Что за прелесть эта Наташа!» сказала она опять про себя словами какого то третьего, собирательного, мужского лица. – «Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое». Но сколько бы ни оставляли ее в покое, она уже не могла быть покойна и тотчас же почувствовала это.
В передней отворилась дверь подъезда, кто то спросил: дома ли? и послышались чьи то шаги. Наташа смотрелась в зеркало, но она не видала себя. Она слушала звуки в передней. Когда она увидала себя, лицо ее было бледно. Это был он. Она это верно знала, хотя чуть слышала звук его голоса из затворенных дверей.
Наташа, бледная и испуганная, вбежала в гостиную.
– Мама, Болконский приехал! – сказала она. – Мама, это ужасно, это несносно! – Я не хочу… мучиться! Что же мне делать?…
Еще графиня не успела ответить ей, как князь Андрей с тревожным и серьезным лицом вошел в гостиную. Как только он увидал Наташу, лицо его просияло. Он поцеловал руку графини и Наташи и сел подле дивана.
– Давно уже мы не имели удовольствия… – начала было графиня, но князь Андрей перебил ее, отвечая на ее вопрос и очевидно торопясь сказать то, что ему было нужно.
– Я не был у вас всё это время, потому что был у отца: мне нужно было переговорить с ним о весьма важном деле. Я вчера ночью только вернулся, – сказал он, взглянув на Наташу. – Мне нужно переговорить с вами, графиня, – прибавил он после минутного молчания.
Графиня, тяжело вздохнув, опустила глаза.
– Я к вашим услугам, – проговорила она.
Наташа знала, что ей надо уйти, но она не могла этого сделать: что то сжимало ей горло, и она неучтиво, прямо, открытыми глазами смотрела на князя Андрея.
«Сейчас? Сию минуту!… Нет, это не может быть!» думала она.
Он опять взглянул на нее, и этот взгляд убедил ее в том, что она не ошиблась. – Да, сейчас, сию минуту решалась ее судьба.
– Поди, Наташа, я позову тебя, – сказала графиня шопотом.
Наташа испуганными, умоляющими глазами взглянула на князя Андрея и на мать, и вышла.
– Я приехал, графиня, просить руки вашей дочери, – сказал князь Андрей. Лицо графини вспыхнуло, но она ничего не сказала.
– Ваше предложение… – степенно начала графиня. – Он молчал, глядя ей в глаза. – Ваше предложение… (она сконфузилась) нам приятно, и… я принимаю ваше предложение, я рада. И муж мой… я надеюсь… но от нее самой будет зависеть…
– Я скажу ей тогда, когда буду иметь ваше согласие… даете ли вы мне его? – сказал князь Андрей.
– Да, – сказала графиня и протянула ему руку и с смешанным чувством отчужденности и нежности прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее рукой. Она желала любить его, как сына; но чувствовала, что он был чужой и страшный для нее человек. – Я уверена, что мой муж будет согласен, – сказала графиня, – но ваш батюшка…
– Мой отец, которому я сообщил свои планы, непременным условием согласия положил то, чтобы свадьба была не раньше года. И это то я хотел сообщить вам, – сказал князь Андрей.
– Правда, что Наташа еще молода, но так долго.
– Это не могло быть иначе, – со вздохом сказал князь Андрей.
– Я пошлю вам ее, – сказала графиня и вышла из комнаты.
– Господи, помилуй нас, – твердила она, отыскивая дочь. Соня сказала, что Наташа в спальне. Наташа сидела на своей кровати, бледная, с сухими глазами, смотрела на образа и, быстро крестясь, шептала что то. Увидав мать, она вскочила и бросилась к ней.
– Что? Мама?… Что?
– Поди, поди к нему. Он просит твоей руки, – сказала графиня холодно, как показалось Наташе… – Поди… поди, – проговорила мать с грустью и укоризной вслед убегавшей дочери, и тяжело вздохнула.
Наташа не помнила, как она вошла в гостиную. Войдя в дверь и увидав его, она остановилась. «Неужели этот чужой человек сделался теперь всё для меня?» спросила она себя и мгновенно ответила: «Да, всё: он один теперь дороже для меня всего на свете». Князь Андрей подошел к ней, опустив глаза.
– Я полюбил вас с той минуты, как увидал вас. Могу ли я надеяться?
Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо ее говорило: «Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать? Зачем говорить, когда нельзя словами выразить того, что чувствуешь».
Она приблизилась к нему и остановилась. Он взял ее руку и поцеловал.
– Любите ли вы меня?
– Да, да, – как будто с досадой проговорила Наташа, громко вздохнула, другой раз, чаще и чаще, и зарыдала.
– Об чем? Что с вами?
– Ах, я так счастлива, – отвечала она, улыбнулась сквозь слезы, нагнулась ближе к нему, подумала секунду, как будто спрашивая себя, можно ли это, и поцеловала его.
Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза, и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично как прежнее, было серьезнее и сильнее.
– Сказала ли вам maman, что это не может быть раньше года? – сказал князь Андрей, продолжая глядеть в ее глаза. «Неужели это я, та девочка ребенок (все так говорили обо мне) думала Наташа, неужели я теперь с этой минуты жена, равная этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим. Неужели это правда! неужели правда, что теперь уже нельзя шутить жизнию, теперь уж я большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово? Да, что он спросил у меня?»
– Нет, – отвечала она, но она не понимала того, что он спрашивал.
– Простите меня, – сказал князь Андрей, – но вы так молоды, а я уже так много испытал жизни. Мне страшно за вас. Вы не знаете себя.
Наташа с сосредоточенным вниманием слушала, стараясь понять смысл его слов и не понимала.
– Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастье, – продолжал князь Андрей, – в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое счастье; но вы свободны: помолвка наша останется тайной и, ежели вы убедились бы, что вы не любите меня, или полюбили бы… – сказал князь Андрей с неестественной улыбкой.
– Зачем вы это говорите? – перебила его Наташа. – Вы знаете, что с того самого дня, как вы в первый раз приехали в Отрадное, я полюбила вас, – сказала она, твердо уверенная, что она говорила правду.
– В год вы узнаете себя…
– Целый год! – вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба отсрочена на год. – Да отчего ж год? Отчего ж год?… – Князь Андрей стал ей объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его.
– И нельзя иначе? – спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице его выразилась невозможность изменить это решение.
– Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! – вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. – Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. – Она взглянула в лицо своего жениха и увидала на нем выражение сострадания и недоумения.
– Нет, нет, я всё сделаю, – сказала она, вдруг остановив слезы, – я так счастлива! – Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту.
С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.

Обручения не было и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу. Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения установились совсем другие чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они смотрели друг на друга, когда были еще ничем, теперь оба они чувствовали себя совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними. Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю Андрею и с гордостью уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что он такой же, как и все, и что она его не боится и что никто не должен бояться его. После нескольких дней, в семействе к нему привыкли и не стесняясь вели при нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел говорить с графом и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому, как всё это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в 1805 м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того, что случилось, было замечено домашними.
В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто сидя вместе, все молчали. Иногда вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, всё также молчали. Редко они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь Андрей покраснел, что с ним часто случалось теперь и что особенно любила Наташа, и сказал, что сын его не будет жить с ними.
– Отчего? – испуганно сказала Наташа.
– Я не могу отнять его у деда и потом…
– Как бы я его любила! – сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль; но я знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня.
Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета на счет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на них. Соня боялась всякую минуту быть лишней и старалась находить предлоги оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил (он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя: «Что он ищет во мне? Чего то он добивается своим взглядом! Что, как нет во мне того, что он ищет этим взглядом?» Иногда она входила в свойственное ей безумно веселое расположение духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся. Он редко смеялся, но зато, когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не пугала ее, так как и он бледнел и холодел при одной мысли о том.
Накануне своего отъезда из Петербурга, князь Андрей привез с собой Пьера, со времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика, приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним.
– Вы ведь давно знаете Безухого? – спросил он. – Вы любите его?
– Да, он славный, но смешной очень.
И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него.
– Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, – сказал князь Андрей. – Я знаю его с детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, – сказал он вдруг серьезно; – я уеду, Бог знает, что может случиться. Вы можете разлю… Ну, знаю, что я не должен говорить об этом. Одно, – чтобы ни случилось с вами, когда меня не будет…
– Что ж случится?…
– Какое бы горе ни было, – продолжал князь Андрей, – я вас прошу, m lle Sophie, что бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце.
Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, что ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. – Не уезжайте! – только проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не нужно ли ему действительно остаться и который он долго помнил после этого. Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она не плача сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: – Ах, зачем он уехал!
Но через две недели после его отъезда, она так же неожиданно для окружающих ее, очнулась от своей нравственной болезни, стала такая же как прежде, но только с измененной нравственной физиогномией, как дети с другим лицом встают с постели после продолжительной болезни.

Здоровье и характер князя Николая Андреича Болконского, в этот последний год после отъезда сына, очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большей частью обрушивались на княжне Марье. Он как будто старательно изыскивал все больные места ее, чтобы как можно жесточе нравственно мучить ее. У княжны Марьи были две страсти и потому две радости: племянник Николушка и религия, и обе были любимыми темами нападений и насмешек князя. О чем бы ни заговорили, он сводил разговор на суеверия старых девок или на баловство и порчу детей. – «Тебе хочется его (Николеньку) сделать такой же старой девкой, как ты сама; напрасно: князю Андрею нужно сына, а не девку», говорил он. Или, обращаясь к mademoiselle Bourime, он спрашивал ее при княжне Марье, как ей нравятся наши попы и образа, и шутил…
Он беспрестанно больно оскорблял княжну Марью, но дочь даже не делала усилий над собой, чтобы прощать его. Разве мог он быть виноват перед нею, и разве мог отец ее, который, она всё таки знала это, любил ее, быть несправедливым? Да и что такое справедливость? Княжна никогда не думала об этом гордом слове: «справедливость». Все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в одном простом и ясном законе – в законе любви и самоотвержения, преподанном нам Тем, Который с любовью страдал за человечество, когда сам он – Бог. Что ей было за дело до справедливости или несправедливости других людей? Ей надо было самой страдать и любить, и это она делала.
Зимой в Лысые Горы приезжал князь Андрей, был весел, кроток и нежен, каким его давно не видала княжна Марья. Она предчувствовала, что с ним что то случилось, но он не сказал ничего княжне Марье о своей любви. Перед отъездом князь Андрей долго беседовал о чем то с отцом и княжна Марья заметила, что перед отъездом оба были недовольны друг другом.
Вскоре после отъезда князя Андрея, княжна Марья писала из Лысых Гор в Петербург своему другу Жюли Карагиной, которую княжна Марья мечтала, как мечтают всегда девушки, выдать за своего брата, и которая в это время была в трауре по случаю смерти своего брата, убитого в Турции.
«Горести, видно, общий удел наш, милый и нежный друг Julieie».
«Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенную милость Бога, Который хочет испытать – любя вас – вас и вашу превосходную мать. Ах, мой друг, религия, и только одна религия, может нас, уже не говорю утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без ее помощи не может понять человек: для чего, зачем существа добрые, возвышенные, умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые для счастия других – призываются к Богу, а остаются жить злые, бесполезные, вредные, или такие, которые в тягость себе и другим. Первая смерть, которую я видела и которую никогда не забуду – смерть моей милой невестки, произвела на меня такое впечатление. Точно так же как вы спрашиваете судьбу, для чего было умирать вашему прекрасному брату, точно так же спрашивала я, для чего было умирать этому ангелу Лизе, которая не только не сделала какого нибудь зла человеку, но никогда кроме добрых мыслей не имела в своей душе. И что ж, мой друг, вот прошло с тех пор пять лет, и я, с своим ничтожным умом, уже начинаю ясно понимать, для чего ей нужно было умереть, и каким образом эта смерть была только выражением бесконечной благости Творца, все действия Которого, хотя мы их большею частью не понимаем, суть только проявления Его бесконечной любви к Своему творению. Может быть, я часто думаю, она была слишком ангельски невинна для того, чтобы иметь силу перенести все обязанности матери. Она была безупречна, как молодая жена; может быть, она не могла бы быть такою матерью. Теперь, мало того, что она оставила нам, и в особенности князю Андрею, самое чистое сожаление и воспоминание, она там вероятно получит то место, которого я не смею надеяться для себя. Но, не говоря уже о ней одной, эта ранняя и страшная смерть имела самое благотворное влияние, несмотря на всю печаль, на меня и на брата. Тогда, в минуту потери, эти мысли не могли притти мне; тогда я с ужасом отогнала бы их, но теперь это так ясно и несомненно. Пишу всё это вам, мой друг, только для того, чтобы убедить вас в евангельской истине, сделавшейся для меня жизненным правилом: ни один волос с головы не упадет без Его воли. А воля Его руководствуется только одною беспредельною любовью к нам, и потому всё, что ни случается с нами, всё для нашего блага. Вы спрашиваете, проведем ли мы следующую зиму в Москве? Несмотря на всё желание вас видеть, не думаю и не желаю этого. И вы удивитесь, что причиною тому Буонапарте. И вот почему: здоровье отца моего заметно слабеет: он не может переносить противоречий и делается раздражителен. Раздражительность эта, как вы знаете, обращена преимущественно на политические дела. Он не может перенести мысли о том, что Буонапарте ведет дело как с равными, со всеми государями Европы и в особенности с нашим, внуком Великой Екатерины! Как вы знаете, я совершенно равнодушна к политическим делам, но из слов моего отца и разговоров его с Михаилом Ивановичем, я знаю всё, что делается в мире, и в особенности все почести, воздаваемые Буонапарте, которого, как кажется, еще только в Лысых Горах на всем земном шаре не признают ни великим человеком, ни еще менее французским императором. И мой отец не может переносить этого. Мне кажется, что мой отец, преимущественно вследствие своего взгляда на политические дела и предвидя столкновения, которые у него будут, вследствие его манеры, не стесняясь ни с кем, высказывать свои мнения, неохотно говорит о поездке в Москву. Всё, что он выиграет от лечения, он потеряет вследствие споров о Буонапарте, которые неминуемы. Во всяком случае это решится очень скоро. Семейная жизнь наша идет по старому, за исключением присутствия брата Андрея. Он, как я уже писала вам, очень изменился последнее время. После его горя, он теперь только, в нынешнем году, совершенно нравственно ожил. Он стал таким, каким я его знала ребенком: добрым, нежным, с тем золотым сердцем, которому я не знаю равного. Он понял, как мне кажется, что жизнь для него не кончена. Но вместе с этой нравственной переменой, он физически очень ослабел. Он стал худее чем прежде, нервнее. Я боюсь за него и рада, что он предпринял эту поездку за границу, которую доктора уже давно предписывали ему. Я надеюсь, что это поправит его. Вы мне пишете, что в Петербурге о нем говорят, как об одном из самых деятельных, образованных и умных молодых людей. Простите за самолюбие родства – я никогда в этом не сомневалась. Нельзя счесть добро, которое он здесь сделал всем, начиная с своих мужиков и до дворян. Приехав в Петербург, он взял только то, что ему следовало. Удивляюсь, каким образом вообще доходят слухи из Петербурга в Москву и особенно такие неверные, как тот, о котором вы мне пишете, – слух о мнимой женитьбе брата на маленькой Ростовой. Я не думаю, чтобы Андрей когда нибудь женился на ком бы то ни было и в особенности на ней. И вот почему: во первых я знаю, что хотя он и редко говорит о покойной жене, но печаль этой потери слишком глубоко вкоренилась в его сердце, чтобы когда нибудь он решился дать ей преемницу и мачеху нашему маленькому ангелу. Во вторых потому, что, сколько я знаю, эта девушка не из того разряда женщин, которые могут нравиться князю Андрею. Не думаю, чтобы князь Андрей выбрал ее своею женою, и откровенно скажу: я не желаю этого. Но я заболталась, кончаю свой второй листок. Прощайте, мой милый друг; да сохранит вас Бог под Своим святым и могучим покровом. Моя милая подруга, mademoiselle Bourienne, целует вас.

Лето 1611 г. принесло России новые несча-стья. В июне польские войска штурмом взяли Смоленск. В июле шведский король Карл IX захватил Новгородскую землю. Местная знать пошла на сговор с интервентами и открыла им ворота Новго-рода. Было объявлено о создании Новгородского государства с сы-ном шведского короля на престоле.

Неудача Первого ополчения

Староста Нижнего Новгорода Кузьма Минин собрав нужные средства предложил руководить походом Дмитрию Пожарскому. После его согласия ополченцы из Нижнего Новгорода направились к Ярославлю, где в течение нескольких месяцев собирали силы и готовились к по-ходу на Москву.

Кузьма Минин

Осенью 1611 г. в Нижнем Новгороде началось создание Второго ополчения. Его организатором стал земский старо-ста Кузьма Минин . Благодаря своей честности, набожности и смело-сти он пользовался большим уважением среди горожан. Ниже-городский земский староста Кузьма Ми-нин призвал граждан жертвовать имуще-ство, деньги и драгоценности для созда-ния вооружённых отрядов, способных сражаться с изменниками и интервента-ми. По призыву Минина начался сбор средств на нужды ополчения. Горожане собрали немалые средства, но их явно не хватало. Тогда обложили чрезвычайным налогом жителей края. На собранные деньги наняли служилых лю-дей, которые в основном состояли из жи-телей Смоленской земли. Встал вопрос, кому быть руководителем.

Дмитрий Пожарский

Вскоре найден был и опытный воевода, готовый взять на себя руководство военной стороной предприятия, — князь Дмитрий Пожарский . Он участво-вал в народном восстании против поляков в Москве в марте 1611 г. и был тогда тяжело ранен.

Почему же трудно было выбрать руководителя? Ведь в стране было мно-го опытных воевод. Дело в том, что в период Смуты многие служилые люди переходили из лагеря царя к «Тушинскому вору » и обратно. Измена стала обычным делом. Нравственные правила — верность слову и делу, неруши-мость клятвы — потеряли свой первоначальный смысл. Многие воеводы не устояли перед соблазном умножить свои богатства любыми путями. Трудно стало найти такого воеводу, который бы «в измене не явился».

Когда Кузьма Минин предложил князя Дми-трия Михайловича Пожарского, нижегородцы этот выбор одобрили, так как он был среди не-многих, кто не запятнал себя изменой. Более того, во время восстания москвичей в марте 1611 г. он участвовал в уличных боях в столице, руководил отрядом и был тяжело ра-нен. В своей вотчине около Суздаля он лечился от ран. Туда и были напра-влены нижегородские посланцы с просьбой возглавить борьбу. Князь дал согласие.

Формирование Второго ополчения

Весной 1612 г. Второе ополчение вышло из Нижнего Новгорода и дви-нулось к Ярославлю. Там оно задержалось на четыре месяца, фор-мируя армию из отрядов со всей страны. Князь Дмитрий Пожар-ский отвечал за военную подготовку армии, а Минин — за её обеспе-чение. Минина называли «выборный всею землею человек».

Здесь же, в Ярославле в апреле 1612 г. из выборных представителей горо-дов и уездов они создали своего рода земское прави-тельство «Совет всей земли». При нем были созданы Боярская дума и приказы. Совет официально обратился ко всем подданным страны — «Великой России» — с призывом объединить-ся для защиты Отечества и избрания нового царя.

Отношение с Первым ополчением

Весьма сложными были отношения лидеров Второго ополчения с находившимися под Москвой предво-дителями Первого ополчения И. Заруцким и Д. Трубецким. Соглаша-ясь сотрудничать с князем Трубецким, они категорически отвергали дружбу казачьего атамана Заруцкого, известного своим коварством и переменчивостью. В ответ Заруцкий подослал к Пожарскому наём-ного убийцу. Лишь по счастливой случайности князь остался жив. После этого Заруцкий со своими отрядами отошёл от Москвы.

Обученное, хорошо вооружённое войско двинулось к Москве. Одновременно с запада к столице на помощь полякам шло большое войско под руководством гетмана Ходкевича, одного из лучших польских полководцев. Целью Ходкевича было пробиться к Кремлю и доставить осаждённым польским солдатам продоволь-ствие и боеприпасы, по-тому что среди них начался голод.

В августе 1612 г. силы Второго ополчения подошли к Москве. Вместе с казаками Трубецкого они отразили наступление большого польского войска под командованием гетмана Яна Ходкевича, при-бывшего из Речи Посполитой. Жестокое сражение произошло 22 августа 1612 г. у Новодевичье-го монастыря. Пожарский устоял и не пропустил отряды Ходкеви-ча к Кремлю. Но гетман не собирался смиряться. Он решил нанести следую-щий удар.

Утром 24 августа поляки появились со стороны Замоскворечья. Их оттуда не ждали. От неожиданности ополченцы начали отсту-пать. Поляки почти подошли к Кремлю. Осаждённые торжествова-ли победу, они уже видели знамёна атаковавших войск гетмана. Но неожиданно все изменилось. Ещё в ходе сражения Минин упросил Пожарского дать ему людей для засады. Материал с сайта

В боях с Ходкевичем Кузьма Минин лично водил в атаку дворянские конные сотни. Большую помощь опол-ченцам оказали иноки Троице-Сергиева монастыря. Взывая к ре-лигиозным чувствам казаков, они убедили их на время забыть о корысти и поддержать Минина и Пожарского.

Атака под руководством Минина, которая была поддержана каза-ками, решила исход сражения. В итоге отряд Ход-кевича потерял свой обоз и был вынужден отойти от Москвы. Поляки в Кремле остались в окружении.

22 октября 1612 г. казаки и войска Пожарского взяли Китай-го-род. Судьба засевших в Кремле и Китай-городе поляков была решена. Сильно страдая от голода, они продержались недолго. Через четыре дня, 26 октября, московские бояре и польский гарнизон в Кремле капитулировали.

Таким образом, в результате Второго народного ополчения Москва была освобождена.

Король Сигизмунд III попытался спа-сти положение. В ноябре 1612 г. он подошёл с войском к Москве и потребовал возвести на престол его сына Владислава. Однако теперь эта перспектива вызвала всеобщее возмуще-ние. Потерпев неудачу в нескольких сражени-ях, король повернул восвояси. Его подгоняли свирепые морозы и нехватка продовольствия. Попытка новой интервенции провалилась в самом начале.

Осенью 1611 года, после неудачи первого ополчения, нижегородский староста, купец Кузьма Минин начинает собирать средства для создания второго народного ополчения. Не раз Кузьма Минин выступал перед нижегородцами с призывом подняться на борьбу с иноземными захватчиками, за освобождение государства русского, за веру православную, не жалеть жизни своей, а на содержание ратного люда отдать всё злато и серебро. Услышали в Нижнем Новгороде призывы своего старосты, люди поспешно стали собирать деньги на создания второго ополчения. Размер налога на эти цели составил пятую часть всего имущества каждого горожанина. Кузьма Минин занимался организаторской деятельностью во втором ополчении, собирал деньги на его содержание. Военными же делами второго ополчения занимался опытный воевода, князь Дмитрий Пожарский. Ко времени начала освободительного похода второго ополчения, в феврале 1612 года многие русские города и земли заявили о поддержки движения Минина и Пожарского. Люди Дорогобужа, Вязьмы, Коломны, Арамзаса, Казани и других городов, охотно вступали под начала Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского.

Весной 1612 года второе ополчение под руководством Дмитрия Пожарского двинулось в Ярославль. В Ярославле было создано временное правительство России – «совет всеяй земли». Ополченцы пробыли в Ярославле четыре месяца.

Летом 1612 года в Москве и на подступах к ней разыгрались кровопролитные события. Поляки прислали в Москву подкрепление, в лице целого воинского корпуса под командование Ходкевича. Хорошо, что казаки Трубецкого после разгрома первого ополчения оставались не далеко от Москвы. Казацкие сотни не раз спасали положение армии Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского. Ополченцам удалось в ходе ожесточенных боев отвести от Москвы отряды Ходкевича. Боевые порядки наступающих поляков были опрокинуты, и они обернулись в бегство, бросив при этом артиллерию и весь запас провианта. Бегство Ходкевича во много предопределило судьбу польского гарнизона в Кремле. 26 октября 1612 года поляки капитулировали. Войско Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина соединилось с отрядами казаков Трубецкого в районе Лобного места, и вместе через Спасские ворота вошло в Кремль. Москвичи праздновали победу. Смута кончилась.

В 1613 году на заседание Земского Собора на царство был избран Михаил Романов. Вот с него и пошла славная трехсот летняя история Дома Романовых. Воцарение Романовых стало одним из главных событий Российской истории 17 века.

Последствия Смуты:

1) новый период Русской истории – Романовы пришли к власти (новая династия). Власть была легитимной;

2) усиливается роль Боярской Думы и Земских приказов;

3) временно стёрты сословные рамки;

4) нанесён удар по местничеству (система получения важных государственных должностей по принципу родовитости. Принцип Родовитости включал 3 параметра: - чем раньше предки поступают на службу к московским князьям, тем лучше; - чем больше заслуг, тем лучше; - чем знатнее и древнее род, тем лучше);

5) экономическая разруха, глубочайший экономический кризис;

6) Россия потеряла большие территории на Северо-западе и Западе страны:

В 1617 году между Россией и Швецией подписан Столбовский мирный договор (волость Карелу, Ям-Копорье; возвращены Старая Русса, Новгород, Гдов, Ладога и выплачена Шведская контрибуция – 20 тыс. серебром);

В 1618 году Россия и Речь Посполитая подписали «Деулинское перемирие» на 14,5 лет, по которому Россия теряла Новгород-Северский, Черниговские и Смоленские земли. Владислав сохранял права на Российский престол. Происходил обмен военнопленных;

7) на низком уровне была мораль и нравственность общества;



Понравилась статья? Поделитесь ей
Наверх